Среда обитания

Тема в разделе "Белая криница", создана пользователем syabr, 18 сен 2017.

  1. syabr

    syabr Administrator Команда форума

    Часть 1: Славгород (роман с продолжением)

    Пролог

    —Задрал уже этот дождь, сил нет! – голос Хорька звучал хрипло и немного в нос – накануне, отправившись в увольнительную в поселок, он пренебрег плащом, продрог и теперь с раздражением чувствовал просыпающийся насморк. – Второй день идет, конца-края не видно. Ну что за жизнь идиотская! И до смены еще целый час.
    —Слушай, Хорек, ты бы помолчал, - второй стражник пытался одновременно застегнуть капюшон и удержать алебарду. – Что ты все ноешь? Не сахарный, не растаешь.
    —Тебе хорошо говорить, а у меня ангина начинается. Знаешь, как горло болит? Словно раскаленным железом по нему водят. Глотать не могу…
    —А ты просто рот закрой, связки не надсаживай – глядишь, и полегче будет. Сам виноват – когда к девчонке своей бегал, знал же, что сыро и холодно? Чего плащ не надел? Перед девкой хорохорился? Вот и доигрался. А послезавтра экзамен.
    —Угу, - Хорек поплотнее закутался в блестящую ткань. – И кто вообще придумал второкурсников в период сессии отправлять нести караульную службу в такую дыру? «Пгактика пегвой гуки», - передразнил он начальника курса. – Ладно, учились бы на пехотном. Так ведь кавалергарды! Нам на коне жить нужно, а тут пешедралом каждый день – на ремень. Причем не где-нибудь, а на краю света. А вчера письмо от Саранчи получил – вообще полное расстройство. Вот кому пофартило! В конной охране самого герцога – охота, балы, фрейлины, куртизанки… Мы тут грязь месим, а он гад, эклерами питается. Слушай, Удав, ну где справедливость?
    —Ну, Саранча ведь на курсе один из первых, плюс родственник самого маршала, - резонно заметил напарник, которого назвали Удавом. – Хотя, если помнишь, флаг-лейтенант Айгур рассказывал, что в пору его кадетства через «практику первой руки» прогоняли всех второкурсников без исключения, при этом поблажек никому не делали – всех раскидывали по самым отдаленным гарнизонам. Это сейчас кое-кого за успехи в учебе оставляют в тепленьком месте. Так что не скули, Хорек, тяжело в учении – легко в бою. Нам с тобой еще тянуть и тянуть.
    —И что за мода декларировать банальные истины? – проворчал Хорек, приноравливаясь к широкому шагу Удава. – Ты еще что-нибудь вспомни, типа «солдат спит, а служба идет», или «масло съел – день прошел».
    —Это не банальность, это житейская мудрость, - Удав, наконец, умудрился справиться с застежкой и облегченно вздохнул. – Это как Устав – все написано кровью, ничего не выдумано, чистая эмпирика.
    —Во-во, эмпирика, как у нас сейчас – познаем на практике перемешивание глинистой почвы сапогами в два часа ночи… Ты чего?
    Удав вдруг остановился и замер, напряженно вглядываясь в пелену дождя.
    — Что такое? – невольно переходя на шепот, еще раз переспросил Хорек.
    Вместо ответа напарник поднял левую руку и сжал кулак. «Внимание, впереди что-то есть», расшифровал сигнал Хорек. Не раздумывая, он шагнул назад и влево, руки автоматически перехватили алебарду в положение «упор снизу», тело развернулось на пол-оборота, и теперь левый бок старшего наряда, Удава, был надежно прикрыт. Маневр занял долю секунды, а еще мгновение спустя пелена впереди сгустилась и приняла очертания человека в таком же блестящем плаще с капюшоном, но без алебарды.
    —Пароль! – выдохнул Удав.
    —«Златолист».
    —«Гизарм» – облегченно отозвался старший наряда. Оба кадета моментально вытянулись по стойке смирно, приняв алебарды на локоть.
    —Господин капрал, наряд «первой руки» выполняет караульное патрулирование территории по маршруту семь. За время патрулирования происшествий не было. Старший наряда кадет Ромвер.
    —Вольно, кавалергарды, - в голосе капрала сквозило одобрение. – И как ты меня учуял, Ромвер? Или у тебя «ночные стекляшки» имеются?
    —Никак нет, господин капрал. Кристаллов ночного зрения патрулю на внутренней территории гарнизона не положено. Просто… интуиция, что ли, - Удав спохватился, что последнее слово явно выпадало из терминологии «Устава патрульно-караульной службы».
    —Интуиция, говоришь? – хмыкнул капрал. – Ну, пускай будет интуиция. Я тебе так скажу, кадет – главное, что ты меня учуял, а каким образом, значения не имеет. Так что молодцы, патрульные, объявляю благодарность.
    —Служим Короне! – гаркнули кадеты.
    Хорек представил себе сложившуюся мизансцену - дождь, на внешнем охраняемом контуре грязи по колено, два придурка с алебардами по стойке «смирно» перед третьим придурком, правда, без алебарды, которому в два часа ночи отчего-то приспичило проверить патрули и наряды, высокопарные слова, произнесенные простуженным голосом – и тихонько хрюкнул. Удав незаметно, но чувствительно врезал ему локтем в бок – на внутреннее патрулирование доспехов не надевали, ограничиваясь кожаным нагрудником и легким шлемом.
    —Вот служите и дальше, - отеческим тоном произнес капрал. – Смена по расписанию. Кстати, кадет Воссил, когда сдадите дежурство, наведайся к целителю, а то хрипишь, как загнанный вепрь.
    —Ты чего ржешь в самый неподходящий момент? – дождавшись, когда высокая фигура капрала скроется за пеленой дождя, зашипел на товарища Удав. – На «губу» захотел? Или в дознавательную часть?
    —При чем тут дознавательная часть?
    —А при том. Неуважение к Короне и все такое прочее…
    —Ну ты даешь! Это тебе что, Мятежный период, когда за одно неосторожно брошенное слово на дыбу вздергивали? Вон, почитай, что в буллах пишут… Там не только Двор, там самого Короля критикуют, и ничего. Либерализм у нас сейчас, ли-бе-ра-лизм. И Корона это поощряет.
    —Корона, может, и поощряет, но дознаватели-то по-прежнему при деле. И что дозволено мирянину, военному человеку противопоказано. Мы с тобой Короне служим и должны блюсти ее честь и достоинство. А политику оставь хлыщам и горлопанам.
    —Да ладно тебе, Удав, - примирительно прохрипел Хорек, - Я ведь не со зла, так получилось.
    —Слушай, у тебя совсем голос пропал. Лучше помолчи, через полчаса сменимся, пойдешь к целителю и…
    Закончить он не успел. Две гибких, проворных тени выросли, словно из-под земли, по обе стороны от патруля. Свистнули, рассекая воздух, клинки, и Удав, захлебнувшись кровью, стал неуклюже валиться вперед. Хорек взвыл и классическим «хлыстом» ударил одного из нападавших. Тускло блеснув, хорошо отточенное лезвие вошло в грудь темного силуэта, и кадет, готовясь обратным «тычком» вогнать острое жало нижнего конца алебарды во второго противника, вдруг почувствовал, как ноги теряют опору. В минуту опасности мозг работал независимо от тела, и Хорек понял, что лезвие прошло сквозь силуэт, не встречая никакого сопротивления, как если бы нападавший состоял из дыма. Силуэт качнулся навстречу, на мгновение перед взором Хорька промелькнуло мертвенно-бледное лицо с провалами вместо глаз, и тут затылок взорвался разноцветной болью. Однако, уже теряя сознание, Хорек сумел-таки дотянуться до клапана, вшитого в плащ, и раздавить капсулу. Шелест ночного дождя прорезал вибрирующий вой, и уголки рта уже мертвого кадета чуть заметно дрогнули – он успел подать сигнал тревоги…

    … Когда капрал во главе отделения примчался на место происшествия, он обнаружил только мертвые тела двух семнадцатилетних юношей, так и не завершивших свою «практику первой руки».

    (Продолжение 1)

    Глава 1

    — Веля, дорогой, встава-а-й… Пора в школу-у-у…
    Нежный мурлыкающий голос вырвал меня из сна. С трудом продрав глаза, я попытался сосредоточиться и понять, где нахожусь. Постепенно зрение прояснилось, я начал различать детали, которые навели меня на мысль о том, что это все-таки моя комната в университетском общежитии, а обладатель нежного голоса ни кто иная, как моя добрая старая (не по возрасту, а по длительности) подруга Мирилла. Как раз в этот момент она стояла перед зеркалом в чем мать родила и большим костяным гребнем расчесывала свои густые иссиня-черные волосы – зрелище, которое заставило бы мертвеца покинуть свое ложе, не то что меня, здорового (как мне мнится) человека мужского пола. Мавки вообще чрезвычайно сексапильны, а у Мириллы сексапильность сочеталась с отточенным интеллектом и великолепным чувством юмора – представляете взрывоопасность такой смеси? Так что сон у меня сняло как рукой, я резво вознесся над ложем и попытался пристроиться к подруге. Как же, ждите! Вместо гибкого меднокожего тела мои руки схватили воздух, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы остаться в вертикальном положении и не въехать головой в зеркало.
    — Осторожнее, дорогой! – послышалось нежное воркование сзади, - а то ударишься, повредишь себе что-нибудь жизненно важное, и останется университет без гордости и украшения пятого курса…
    Мавка сидела на ложе, целомудренно набросив на бедра край простыни и, как ни в чем не бывало, продолжала свое занятие – все это, помимо своей заспанной физиономии с всклокоченными волосами, я успел углядеть в зеркале, когда сделал новую попытку поймать Мириллу. На этот раз повезло больше, хотя мне показалось, что мавка и сама не очень-то стремилась избежать контакта. Последовавшее за этим описанию не поддается, на какое-то время все окружающее перестало для нас существовать, однако всему наступает конец, даже плохому, как говаривал мой кузен – будущий морской офицер; гибко извернувшись, Мирилла выскользнула из моих объятий, мимоходом глянула в зеркало, пробормотала что-то типа «Опять душ принимать придется» и скрылось за дверью, где и находилось упомянутое устройство.
    Прислушиваясь к журчанию воды за стеной, я перевернулся на спину, закинул руки за голову и уставился в потолок. Как всегда после взрыва эмоций на меня снизошло благодушное настроение, хотя мысли, обуревавшие мое серое вещество, были не столь уж благодушны. Центральное место в этих мыслях занимала Мирилла. Вернее, наше с ней будущее. И дело заключалось вовсе не в проблеме межрасовых браков – таковых вокруг наблюдалось хоть пруд пруди. Люди и русалки, лесовики и навье, эльфы и дварфы (которые, как правило, попадали сюда из соседнего Герцогства, поскольку как раз там на подобные вещи смотрели с некоторым предубеждением) – всевозможные комбинации были не редкостью в Славгородском воеводстве, славившемся большой демократичностью и ксенотерпимостью. Даже различие в генетическом коде, точнее, в хромосомном наборе у представителей различных рас не являлось препятствием – не взирая на внешнее благополучие, брошенных младенцев хватало, и «Дома милосердия» всегда были рады предложить желающей паре на усыновление-удочерение орущих представителей любой расы любого пола. Хорошо еще, что нежеланных детей горе-матери перестали выбрасывать на помойку – эдиктом Славгородского вече от 982 года всем церквам и монастырям вменялось в обязанность создавать «Привратные детоприемники», в которые отчаявшиеся матери и относили свои запеленутые чада. При этом инкогнито, как говорится, гарантировалось полностью. Поэтому, имея разную генетическую основу, мы с Мириллой могли бы просто усыновить, например, мальчика-человека и удочерить девочку-мавку. Кроме того, ситуация, в которой при всем желании девушка не может забеременеть, нас вполне устраивала – не требовалось применять дорогостоящие контрацептивные заклинания либо пользоваться механическими приспособлениями, снижающими остроту ощущений. Дело было в самой Мирилле – она попросту не собиралась замуж. Окончив с блеском университет два года назад, мавка, талантливейший математик и механик, осталась на кафедре прикладной механики ассистентом, а вчера мы дружно отметили получение ею степени бакалавра – чем, собственно, и объясняется мое нынешнее состояние. И хотя мы встречались с нею уже почти пять лет (Мирилла была старше меня на три курса, а о ее биологическом возрасте я поинтересоваться не рискнул – знакомый ксенобиолог как-то просветил меня, что мавки относятся к долгожителям, способны существовать до 300 лет и при этом до самой смерти оставаться молодыми и красивыми), во многом эта девушка оставалась для меня загадкой. Например, я так и не выяснил, откуда она родом – мавок в Славгороде хватало, некоторые из них работали и преподавали в университете, большинство же предпочитали вести образ жизни дорогих куртизанок, но ни к одной из них Мирилла не испытывала не то что родственных чувств, а даже попросту дружеского расположения. Ну, с университетскими-то она еще как-то мирилась, но куртизанок не переносила на дух – при всей своей раскованности и легком отношении к сексу Мирилла презирала секс ради денег. «Заниматься сексом – это все равно что дышать, но за воздух-то мы не платим», отвечала мавка на все мои попытки хоть как-то обелить представительниц древнейшей профессии. При этом сама Мирилла, выбрав меня в качестве «спутника жизни» (мавку нельзя выбрать – она либо попросту недоступна, либо выбирает сама, и тут уже не отвертишься при всем желании), ни разу мне не изменила, хотя и оставила мне полную свободу действий – на случай, если мне захочется «сходить налево». Однако, учитывая ее темперамент и умение, вряд ли в ближайшее время мне захочется куда-то идти. Тем более, что я, похоже, по уши влюбился в это черноволосое меднокожее чудо.
    Мои размышления прервал легкий стук двери, и на пороге возникло упомянутое чудо, запахивая на себе купальный халат.
    —Велимир, иди, пока вода горячая – кристалл почти полностью разрядился, нужно новый покупать.
    —Угу, - лениво отозвался я, затем слегка напряг мышцы спины и одним рывком стал на ноги.
    —Неплохо, - одобрительно кивнула мавка, - как для человека. Хотя ваши «хамелеоны» делают это почти как мы.
    —Ну, «хамелеонов»-то специально дрессируют, - отозвался я, быстрым шагом пересекая свое небольшое жилье, - а я что, так – интеллигент хлипкий, тюфяк-студиус…
    —Ну, давай, давай, тюфяк, пока будешь мыться, я быстренько соберу позавтракать. А то энергии мы с тобой этой ночью и утром израсходовали – восстанавливать нужно…
    Горячие струи ароматизированной воды окончательно прогнали сон. Простояв некоторое время под контрастным душем (а кристалл действительно нужно менять – ладно, прихвачу с собой, авось будет возможность в лаборатории зарядить его самостоятельно), я тщательно побрился (вообще-то в последнее время у славгородской молодежи пошла мода на небольшие усики и эспаньолку, но мавка заявила, что с волосатым монстром в постель не ляжет, так что приходилось бриться каждое утро, благо, что магодепиллятора было предостаточно) и, завернувшись в гигантских размеров льняное полотенце, отправился на кухню.
    Мирилла расстаралась. Что-что, а готовить мавки умеют – хотя судить я об этом мог только по своей подруге. От пышных расстегаев поднимался парок, горкой золотились творожные оладьи, а горячий и ароматный шоколад пах так, что я уж испугался, вдруг весь этаж соберется у нас под дверью. Мавка - и когда только она все это успевает? – была уже полностью одета: строгое платье, длинные волосы закручены в замысловатую и в то же время очень строгую прическу, небольшие острые ушки полуприкрыты прядями волос. Мириллу окутывал такой уже знакомый и в то же время всегда новый запах ее любимых духов, стоивших баснословных денег – говорят, в них в качестве ингридиентов входили такие экзотические вещи, как пыльца золотого одуванчика, произрастающего только в неприступной Долине Костей, или слизь глубоководного моллюска, которого можно встретить в определенное время года на дне Таркской впадины. Если не считать необычного кольца на безымянном пальце левой руки – серебряное переплетение странных символов – других украшений на Мирилле не было. Мавки вообще не носят драгоценностей, справедливо полагая, что самая совершенная драгоценность – это они сами.
    Прихлебывая горячий шоколад, Мирилла одновременно читала свежую буллу – каждое утро в пятницу толстая пачка периодики появлялась у меня под дверью. Увидев меня, мавка отложила чтиво и налила мне шоколад в чашку.
    —Приятного аппетита, Веля. Поешь хорошо, а то ведь опять весь день голодным проходишь.
    —Ну почему весь день, - возразил я, поливая творожник темным медом, - после третьей лекции наведаюсь в рефекторий…
    На лице Мириллы появилось брезгливое выражение.
    — Фи, - изящно произнесла она. – Продукты, сохраненные магически, незнамо сколько времени пролежавшие в хранилище. В них уже не осталось ничего полезного, так – чтобы обмануть желудок.
    Интересное дело – будучи, с человеческой точки зрения, существом исключительно магическим (точнее, волшебным, тут же поправился я – слово «магия» в воеводстве старались не применять, как заимствованное – ведь есть же доморощенная категория «волшебства»!), Мирилла на дух не переносила это самое волшебство, хотя и признавала полезность некоторых созданных с его помощью вещей – например, того же кристалла-нагревателя или «мешка чистоты», позволившего раз и навсегда решить проблему грязного белья – просто засовываешь это самое белье в мешок, выжидаешь сколько положено, а затем извлекаешь обратно, но уже благоухающее свежестью и хорошо выглаженное.
    —Мирилла, солнышко – ну почему ты так радикально относишься к магии? Ведь сама пользуешься кое-какими магическими приспособлениями, - озвучил я вышеизложенную мысль.
    —Ну и что, - хладнокровно пожала плечами мавка. – Закон сохранения энергии и материи никто не отменял. Магия, как и любой другой вид энергии, не берется просто из ничего. Для того, чтобы получить пар, который вращает станки на фабрике, нужно сжигать уголь и расходовать воду; для того, чтобы выстрелил мушкетон, необходимо мгновенное расширение газа, которое происходит в результате возгорания пороха. Даже такие примитивные механизмы, как ветряная мельница или водяной жернов, и те используют энергию ветра и водяного потока. Однако все, что я перечислила, является понятным и объяснимым с физической точки зрения. А магия? Все эти ваши апейроны, флогистоны и прочее?
    М-да, тут с моей высокоученой подругой поспорить трудно. Пять лет отучившись на факультете волшбы, я так до конца и не понял, что же такое, собственно говоря, магия. Даже выбрав в качестве специализации кристалловедение, с первого курса чуть ли не ежедневно до поздней ночи пропадая на кафедре, я, в общем-то, усвоил основные закономерности, но до конца так и не сумел внятно сформулировать определение категории волшебства. Мудрые фолианты особого облегчения не принесли, а преподаватели либо уходили от ответа, либо, как мой любимый магистр Луговой, прямо заявляли, что природу магии не дано понять никому и максимум, на что можно рассчитывать – это попросту пытаться использовать проявления волшебства на благо народа. Так что наиболее распространенным методом научных изысканий в этой области оставался «метод тыка», именуемым для благозвучия «эмпирическим», а наиболее применяемым аппаратом формализации и структурирования результатов – статистика. Ну да Боги Порядка со всем этим. Солдат, стреляющий из мушкетона, не разбирается в физических закономерностях возгорания пороха, образования газа и выталкивания свинцового шарика из ствола – он просто использует все эти закономерности, зачастую даже не подозревая об их существовании, но использует эффективно. Так и волшебство – что именно происходит в кристалле-нагревателе, никто не знает, но как именно его создать и каким образом использовать наиболее эффективно – это мы понять в состоянии.
    — Ладно, я ушла, - Мирилла забросила в рот пластинку ароматной смолы и поднялась. – У меня сегодня конференция, так что освобожусь не раньше шести вечера. Встретимся в тренажерном зале. И не забудь свои клинки. Да, если не трудно – вымой посуду.
    Поцеловав меня в губы (аж голова пошла кругом), мавка набросила бакалаврскую мантию и легко выпорхнула за дверь. Замок клацнул, и я остался один. Неторопливо дожевал оладьи, налил себе еще чашку подостывшего шоколада и взял в руки буллу. Ходики на стене показывали начало восьмого утра, первой лекции у меня не было, так что минут двадцать я мог позволить себе побездельничать. Так, ну и что тут пишут? Ага, очередной эдикт Славгородского вече, запрещающий использование курительного зелья в общественных местах. Это правильно – от табачного дыма у меня начинают слезиться глаза. Далее… Пространная статья выборного от цеховиков-сталелитейщиков о необходимости принятия более жестких мер в адрес владельца недавно введенной в строй металлургической фабрики из-за вредных выбросов в атмосферу. Ну понятно, конкуренция – цеховики свой век отживают, работают по старинке, а тут молодой, предприимчивый, молот паровой у себя установил, прочие технические новшества, вот заказчики к нему и потянулись. Кстати, с выбросами у него все в порядке – на магические фильтры парень не скупится (доподлинно знаю, так как магистр Луговой самолично его консультировал, а затем в университетских мастерских ему эти самые фильтры изготовили и установили), так что, по слухам, у него на фабрике чуть ли не в цехах клумбы разбиты и соловьи поют. Уголок менялы… Ну, это не интересно – мне все равно, сколько герцогских львов можно выручить за одну славгородскую гривню, или сколько издумских серебряков в одной мере горного золота. Стипендию я получаю повышенную, да и от родителей кое-что осталось. Плюс Мирилла периодически вбрасывает свое немалое бакалаврское жалование в общий котел. Так что особо не нуждаемся… Прибытие высокой официальной делегации златолесских эльфов к славгородскому воеводе… Видать, не столь уж высокой, раз тиснули аж на третьей полосе. Отправка посольства в Рудные Горы… Тоже не самый высокий уровень… Букмекерская полоса… Это уж и вовсе неинтересно – всякие там крысиные бега, петушиные бои, журавлиные гонки… Рубрика «Необъяснимые и редкие явления»… Слухи о вурдалаке в Соленой пади… Чего ж тут необъяснимого – существуют-таки кровососы, только уж больно редко встречаются, да все больше у скотинки кровь хлещут… Исчезновение фрегата «Непобедимый» в Теплых водах… Необъяснимая гибель двух кадетов на «практике первой руки» в захолустном гарнизоне сопредельного Герцогства… Появление дракона в устье Сумарлы… Ладно, пора двигать.
    Быстро убрав со стола и перемыв посуду, я застелил ложе, облачился в камзол (форменный гаун в обязательном порядке полагалось носить только студентам младших курсов), подхватил сумку с книгами и прочими принадлежностями, пригладил волосы Мириллиным костяным гребнем и направился к двери. Уже взявшись за ручку, я вдруг вспомнил о тренажерном зале, раздраженно мотнул головой, вернулся в комнату, извлек из сундука асимметричные клинки в единых ножнах, сунул их в многострадальную сумку и наконец-то выбрался на свежий воздух.
    (Продолжение 2)

    В незапамятные времена, веков этак с полсотни назад, на высоком холме посреди лесистой приморской равнины некто воздвиг крепость. Конечно, крепостью это сооружение можно было назвать с большой натяжкой – груда валунов (которые, очевидно, ранее притащил ледник, а отступив, бросил на вершине, по неизведанной прихоти Богов расположив их почти правильным кольцом), успевших порядком врасти в землю, была укреплена валунами помельче, сверху оснащена бревенчатым палисадом, а внутри этого архитектурного шедевра выросли бревенчатые же срубы, крытые корой и невыделанными шкурами. Тогда, если верить университетским историкам, по территории нынешнего Славгородского воеводства и сопредельных государств шастали всевозможные племена людей и прочих разумных (то есть способных, помимо удовлетворения собственных гастрономических и сексуальных потребностей, еще чего-то созидать), в перечне добродетелей которых категория «гуманизма» отсутствовала напрочь, так что подобная предосторожность неведомых строителей была вполне обоснованной. Упомянутые историки до хрипоты спорят о том, к какому именно племени относились первопоселенцы холма, поскольку от первоначальной крепости сохранились только все те же валуны да практически полностью истлевшие останки бревенчатых сооружений, погребенных под слоем культурных напластований последующих эпох. Немногочисленные же археологические находки типа осколка нижней челюсти или обломка берцовой кости вкупе с примитивными каменными топорами однозначно свидетельствовали о принадлежности аборигенов к роду человеческому. Как бы там ни было, первобытная крепостица придала созидательный импульс последующим поколениям, зона оседлости в течение прошедших тысячелетий расползалась от вершины холма в разные стороны, пока, наконец, на западе не добралась до моря, на севере не уперлась в Рудные Горы, а на востоке и юге не столкнулась с ползущими ей навстречу другими зонами оседлости. Как правило, при подобных столкновениях сразу же возникает вопрос «кто-кого», поэтому южное и восточное направления превратились в арену ожесточенных схваток за жизненное пространство, что, с одной стороны, в значительной степени способствовало развитию научно-технического прогресса, а с другой, позволило лучше узнать соседей и кое-что у них перенять. Самое интересное, что прочие разумные обитатели этих территорий практически не вмешивались в межлюдские конфликты, если только эти конфликты не представляли непосредственной угрозы их существованию. Густые леса надежно скрывали лесовиков, русалок, мавок и гномов от постороннего глаза, Рудные Горы служили эффективной защитой племенам дварфов, а эльфийские народы вполне спокойно чувствовали себя в сени Златолесских чащоб. В конце концов все конфликтующие стороны выдохлись и решили, что худой мир лучше доброй ссоры, в результате чего было подписано Овернбергское соглашение, согласно которому вся территория от Рудных Гор на севере до Златолесья на юге и реки Широкой на востоке отходит славским племенам, земли восточнее Широкой занимают племена остов, а южные территории переходят под юрисдикцию объединенных урво-кальсских народов. Соглашение скрепили грандиозной трехдневной попойкой, после чего было принято решение начать новое летоисчесление с этого выдающегося события.
    Подобные мысли возникали у меня в голове каждый раз, когда я покидал свое скромное студенческое обиталище и выходил на балюстраду, дугой окаймлявшую корпус общежития. Рядом возвышалась громада ректорского корпуса университета, такая же круглая и приземистая, как и все здания университетского городка. Только в отличие от остальных зданий, ректорский корпус имел внутренний дворик, посреди которого, залитая в прозрачный горный хрусталь (это сколько же денег и магии пришлось потратить!), красовалась упомянутая первобытная крепость, известная ныне как Крепость Славов и давшая начало Славгороду и одноименному воеводству. Наружные стены зданий опоясывали балюстрады по числу этажей, соединенные между собой широкими лестницами. В это время года нижние ярусы утопали в белизне цветущих фруктовых деревьев, и даже до моего восьмого доносился одуряющий весенний аромат.
    Глубоко вдохнув полной грудью, я на мгновение замер, окидывая взглядом открывшуюся передо мной панораму – башни-близнецы факультетов естествознания и теологии, соединенные между собой ажурными переходами ниже по склону; высокие шпили домов Нижнего города; правильный квадрат Вечной площади с расположенными по периметру служебными зданиями со стрельчатыми окнами; отливающие металлом трубы сталелитейной фабрики, над которыми вился едва заметный дымок; сизая полоска моря на горизонте с частоколом корабельных мачт и портовых грузовых лебедок, казавшихся с такого расстояния иголочками. Откуда-то издалека донесся еле слышный гудок, и я представил себе, как трудяга-паровик, натужно пыхтя, тащит за собой по рельсам пассажирские и товарные вагоны.
    Сзади послышалось клацанье замка, и низкий голос, заикаясь, произнес:
    -В-велимир, п-привет.
    -Здорово, Ратибор, - не оборачиваясь, отозвался я. – Как спалось?
    -И-издеваешься, с-скотина? В-вы тут т-такое с М-мириллой в-вытворяли, что и м-мертвый п-проснется.
    -А тебе завидно?
    -В-вот еще. Н-наоборот, з-за тебя р-радуюсь – н-не будешь с-страдать от с-спермоинтоксикации. П-просто в с-следующий раз п-предупреждай з-заранее, а то у м-меня з-заклятие б-безмолвия к-кончилось, а до с-стипендии еще ц-целая н-неделя.
    -Могу одолжить, - я повернулся и посмотрел на друга. – Даже безвозмездно.
    -Ч-что одолжить – д-денег или з-заклятие? – Ратибор, прихрамывая, подошел ко мне и, опершись на парапет, задумчиво оглядел панораму.
    Как всегда, при виде друга меня охватило щемяще-теплое чувство. Сильный и надежный, как дарсийский клинок, Ратибор к своим двадцати пяти годам испытал в этой жизни столько, что хватило бы на троих таких как я. Родившись в приморской деревушке на окраине воеводства в семье рыбака, он осиротел в трехлетнем возрасте после того, как шаланда его родителей столкнулась с морским дьяволом в лиге от берега. Привязанного к спасательному плотику мальца двое суток спустя подобрал люггер береговой охраны. Капитан люггера, старый бездетный моряк, которому оставался год до пенсии, не стал сдавать мальчишку в детоприемник, а оставил себе. Вся жизнь Ратибора до пятнадцати лет была неразрывно связана с морем. Конечно, как и положено гражданину просвещенного государства, он учился в школе, но нерегулярно, в основном постигая нелегкую морскую науку под руководством Деда, давно вышедшего к этому времени на пенсию, но не порвавшего связи с любимой стихией – за время флотской службы старик сколотил неплохое состояние, что позволило ему стать владельцем и капитаном флейта, вступить в Гильдию морских торговцев и исчертить торговыми маршрутами все Приземное и Зеленое море. На шестнадцатом году жизни Ратибора в, казалось бы, рутинном рейсе, флейт напоролся на пиратскую шняву, завязался бой – вначале пушечная перестрелка, в ходе которой флейт потерял обе мачты и половину команды (правда, и пиратам досталось – недаром Дед слыл одним из самых отчаянных офицеров береговой охраны), затем схватка перекатилась на палубу гибнущего судна. Последнее, что запомнил Ратибор, прежде чем потерять сознание от удара протазаном в голову – спокойное лицо Деда, хладнокровно нанизывающего нападавших на длинный клинок морской шпаги.
    Когда юноша пришел в себя, вокруг были только трупы, а неподалеку яростно полыхала пиратская шнява, подожженная огнем пушек колесно-парусного фрегата Военно-морских сил Герцогства. Почти неделю Ратибор провел в лазарете фрегата, рана оказалась серьезной, но сильный организм справился, и спустя полтора месяца враз повзрослевший молодой человек постучал в двери Славгородской военной академии. А еще через месяц, пройдя все испытания и экзамены, он был зачислен «слушателем сверх штата» на военно-морской факультет.
    Три года учебы пролетели незаметно, гардемарин второго класса Ратибор Костер (при поступлении он назвался фамилией деда) стал лучшим на своем курсе, все преподаватели прочили ему карьеру блестящего морского офицера, и тут случилось несчастье – на одном из практических занятий по пушечному делу среди учебных зарядов случайно оказался один боевой. Как на зло, в этот момент был объявлен перекур, некоторые курсанты взялись за трубочное зелье, и искра попала на картуз с боевым зарядом, который вспыхнул характерным зеленоватым пламенем. До взрыва оставалось буквально несколько секунд, слушатели и преподаватели попрятались кто куда, и только один из гардемаринов растерянно топтался возле горящего картуза. Впоследствии очевидцы рассказывали, что, когда Ратибор вылетел из-за укрытия, он буквально «размазался» в воздухе – скорость была просто невероятной. Он успел сбить с ног зазевавшегося гардемарина, и тут грохнул взрыв. Когда дым рассеялся, спасенный гардемарин только хлопал глазами и икал, даже не делая попыток выбраться из-под тяжелого тела неподвижно лежавшего на нем Ратибора. Диагноз целителей был неутешителен: глубокая контузия, повреждение внутренних органов. Два месяца в Доме целителя шла борьба за жизнь моряка, и опять-таки сильный организм при помощи не менее сильной и дорогостоящей магии вернули Ратибора к жизни. Он поднялся, но о флоте пришлось забыть –не проходило заикание, левая нога не сгибалась в колене. Менее сильный человек, наверное, уже сдался бы и влачил жалкое существование на пенсию Морского приказа. Ратибор был не из тех, кто сдается. Не имея возможности служить на кораблях, он решил сам стать конструктором кораблей. С рекомендацией Морского приказа он поступил на факультет естествознания Славгородского университета, где очень быстро стал одним из самых перспективных студентов. Познакомились мы с ним на первом курсе – наши комнаты в общежитии оказались рядом – и с тех пор стали лучшими друзьями. Появление Мириллы еще больше сцементировало нашу дружбу - Ратибор учился на той же специальности, что и она, но при этом никогда не пытался, в отличие от других сокурсников, подбить к ней клинья. Он искренне радовался за нас, и нередко мы проводили вечера втроем, у меня на кухне, попивая горячий шоколад с творожниками, слушая истории Ратибора, на которые он был мастак, или споря до хрипоты о различных необъяснимых явлениях…
    -К-красиво - Ратибор, как и я за минуту до этого, вдохнул воздух полной грудью. – И з-запах. Ты ч-чувствуешь? В-весна… В-все р-расцветает, с-сбрасывает груз х-холодов, д-девушки облегчают с-свой наряд… Хор-рошо –т-то как!
    Он еще раз глубоко вздохнул, на мгновение прикрыл глаза.
    -Ну что, Ратибор, пойдем? А то на лекцию опоздаем – Бревно нам этого не простит.
    «Бревном» в студенческой среде именовался бакалавр Зима, читавший один из самых, на мой взгляд, нудных предметов – экономическую философию. Сегодня как раз была общая лекция для сводного курса «магиков» и «естественников», как именовали себя студенты соответствующих факультетов. Почему к несчастному бакалавру прилепилась такая кличка, никто толком объяснить не мог – просто он вместе с этой кличкой переходил от предыдущего поколения школяров к последующему, а, учитывая возраст Зимы, прозвище это прилепилось к нему лет сорок назад.
    -П-побежали, - согласился Ратибор и резво понесся вниз по лестнице. Я устремился следом, очередной раз удивляясь, как мой искалеченный друг ухитряется развивать такую скорость.
    Особенностью Славгородского университета является то, что все здания в городке соединены между собой переходами, так что из корпуса в корпус можно попасть, не спускаясь на землю. Поскольку сам университет строился и перестраивался в течение последних двухсот лет раз пять, и при этом каждый из реформаторов стремился внести в его облик что-то свое, в конце-концов из мостиков и переходов образовалось нечто среднее между паутиной и творением больного конструктора. Человек, впервые попавший в университет, как правило, тут же теряется, поскольку заблудиться в хитросплетениях паутины переходов проще простого. Но проходит месяц, другой – и все становится на свои места. Практика – основа познания: тут с бакалавром Бревном спорить трудно.
    Оставив справа от себя изящную башенку кафедры теоретической алхимии, мы свернули влево, поднялись на два яруса выше и выскочили на площадку перед аудиторией. Путь занял не более трех минут (кстати, по земле пришлось бы добираться минут двадцать). Мы успели вовремя – последние из студентов занимали места в аудитории, амфитеатром сбегавшей вниз, к демонстрационной площадке, где уже расположился маленький плешивый человечек в бордовом гауне и сиреневой бакалаврской мантии. На доске светящимся мелом была написана тема лекции – «Философский аспект прибавочной стоимости». Я тихонько вздохнул, а Ратибор еле слышно взвыл и закатил глаза. Всю эту премудрость, связанную с прибылью, прибавочной стоимостью, оборотным капиталом и тому подобной дребеденью мы проходили на втором курсе. Из всего этого я твердо уяснил одно: прибыль тем больше, чем больше доход и меньше расход. В принципе, для дальнейшей жизни и работы мне бы этого хватило с головой, но ректорат считал по-другому, и теперь, находясь на предпоследнем курсе, мы должны были еще раз пережить весь уже подзабытый кошмар, на этот раз усугубленный философской риторикой. А самое гнусное заключалось в том, что через месяц нам предстоял нешуточный экзамен по этому, с позволения сказать, предмету, который несокрушимым драконом стоял на пути к получению синих мантий .
    Заняв свое обычное место между Ратибором и зеленоволосой Диуной из моей группы (как всякая уважающая себя русалка, она ограничилась легкой накидкой из полупрозрачного батиста, сквозь которую отчетливо просвечивала совершенной формы грудь с зеленоватыми сосками) , я положил перед собой чистый лист бумаги и самописку ( великолепное изобретение – еще лет пять назад все писали гусиными перьями либо тростниковыми стилами, а потом чья-то светлая голова придумала внутрь полой медной трубки с капилляром на конце заливать чернила) и, периодически косясь на прелести соседки слева, попытался сосредоточиться на лекции. Бакалавр Зима как раз чертил перед собой какие-то схемы, а волшебный мелок, порхая по доске, вырисовывал эти же самые схемы, только в гигантском масштабе; голос бакалавра, усиленный кристаллами звука, что-то вещал о количественно-качественных переходах при формировании прибыли в процессе корреляции прибавочной стоимости. Ратибор с непроницаемым лицом строчил самопиской, покрывая желтоватый лист бумаги аккуратными рядами знаков скорописи. Диуна, перехватив мой взгляд, чуть заметно улыбнулась и слегка выгнула спину назад, от чего накидка поднялась, открывая нежную молочно-белую округлость. При этом русалка ухитрялась покрывать свой лист строчками с не меньшей скоростью, чем Ратибор. Ладно, будем считать, что меня заело. Стиснув зубы, я оторвал взгляд от волнующих форм, немного напрягся, и через мгновение въехал в тему. Боги Порядка, а ведь в этом что-то есть! Придвинув к себе лист бумаги, я заскользил по нему самопиской, время от времени поднимая голову, чтобы свериться с очередной светящейся схемой на черной доске.

    (Продолжение 3)

    Глава 2

    -С-слушай, а может, п-подарить ей ож-жерелье?
    -Она же мавка, а мавки украшений не носят.
    -З-знаю, но, м-может быть, в виде и-исключения б-будет носить?
    -Сомневаюсь. Мы как-то затронули тему украшений, так она заявила, что драгоценности нужны только тем женщинам, которым не достает природной привлекательности.
    -Н-ну эт-то она, п-по-моему, с-слишком. Л-ладно, украшения о-отпадают, что т-тогда?
    Мы с Ратибором сидели за небольшим столиком в рефектории на пятом ярусе корпуса естествознания и с аппетитом поглощали столь вредные, по словам Мириллы, продукты. Одновременно мы пытались решить проблему подарка для мавки по случаю присвоения ей степени бакалавра. В голову не приходило ничего путного, до начала практических занятий по кристалловедению у меня оставалось полчаса, а вечером я должен был появиться дома с подарком – хоть умри, но должен. Ратибор искренне пытался мне помочь, но дальше банальных «украшений – книжек – благовоний» дело у нас не двигалось.
    -М-может, что-н-нибудь из оружия? – оживился Ратибор. – Н-ну, д-дарсийский к-кинжал там… - и тут же умолк, сообразив, что сморозил глупость. Мирилла великолепно разбиралась в холодном оружии, которым владела с поразительной виртуозностью, и уже который год сохраняла за собой звание чемпиона университета по асимметричным клинками. В коттедже, где она жила (по традиции, университет предоставлял отдельное жилье каждому выпускнику, который оставался на преподавательской работе в его стенах) все ковры в гостиной были увешаны всевозможными палашами, мечами, рапирами, саблями и прочим железом, призванным отправлять в мир иной ближнего своего. При этом сама мавка предпочитала жить у меня в общежитии, и на все мои робкие попытки предложить перебраться к ней неизменно отвечала: «Женщина должна жить в доме мужчины. Если мужчина перебирается в дом женщины, то это уже не мужчина, а альфонс». Поэтому большую часть времени ее коттедж пустовал, и только по большим праздникам, когда предполагалось много гостей, мы на пару дней переселялись в ее жилище. Так вот, дешевый клинок я просто не мог ей подарить, а на приличный типа упомянутого Ратибором дарсийского не хватило бы моей годичной стипендии.
    Какое-то время мы с другом бездумно пялились друг на друга, потягивая газированную простоквашу, когда вдруг мой взгляд остановился на незнакомой мавке, в одиночестве обедавшей за соседним столиком. Наверное, Ратибора посетила та же идея, поскольку мы, не сговариваясь, подскочили с места и быстренько подсели к незнакомке.
    -Приятного аппетита, простите за вторжение, - начал я. – Меня зовут Велимир, я «магик», а это Ратибор, «естественник». Нам нужна ваша помощь.
    Нисколько не удивившись, мавка серьезно кивнула и, сделав небольшой глоток горячего шоколада, проворковала:
    -Очень приятно. Ависса, теолог. Чем могу помочь?
    Мы с Ратибором переглянулись. Впервые встречаю мавку-теолога. Интересно, и как ее занесло в «духовники»? Ладно, это потом. Сейчас есть более насущные дела.
    -Видите-ли, у нашей подруги-мавки знаменательное событие, и мы хотим ее поздравить. Вкус у нашей подруги очень специфический, и не хочется попасть впросак. Не могли бы вы, как мавка, порекомендовать нам что-либо в качестве подарка?
    -М-да, насколько я знаю Мириллу, угодить ей действительно непросто, кивнула Ависса.
    Я чуть не поперхнулся:
    -Откуда вы знаете, о ком идет речь?
    -Ну, это несложно. Во-первых, мавок в университете не так уж много. Во-вторых, за последнее время только у Мириллы было событие, которое можно назвать знаменательным – присвоение степени бакалавра. А в третьих, вы что же, думаете, во всем Славгороде найдется еще одна пара человек–мавка, в которой мужчину зовут Велимир?
    Наверное, вид у меня был ошарашенный, впрочем, Ратибор тоже казался изумленным. Ависса некоторое время, явно наслаждаясь нашим замешательством, переводила взгляд своих фиолетовых глаз с одного на другого, потом не выдержала и рассмеялась. Тот, кто когданибудь слышал смех мавки, меня поймет – стоило больших усилий сдержать некую часть организма, которой вдруг приспичило проснуться и поглядеть, а кто же это так заливисто смеется? Зная о подобной реакции на их смех, мавки вообще стараются в присутствии чужих смеяться пореже, чтобы не вгонять собеседника в краску.
    Взяв себя в руки, я попытался придать своему лицо спокойно-вежливое выражение и спросил:
    -Уважаемая Ависса, так вы можете нам помочь в этом вопросе?
    Мгновенно посерьезнев, мавка некоторое время задумчиво катала хлебный мякиш длинным пальцем с острым ногтем по скатерти, затем решительно тряхнула копной иссиня-черных волос и поднялась.
    -Хорошо. Понимаю, что это срочно, так что идемте со мной.
    -Куда, - уже на ходу поинтересовался я. Ратибор несся следом.
    -Увидите, - коротко бросила Ависса через плечо и, выскочив на балюстраду, резко свернула направо.

    Странно, мне казалось, что за пять лет обучения в университете я исследовал все его самые укромные и потайные уголки. Однако место, куда привела нас Ависса, я видел впервые. Судя по всему, Ратибору здесь тоже бывать не приходилось, хотя, как мне кажется, мы неоднократно проходили мимо этой небольшой лавчонки, попросту не обращая на нее внимания. Небольшая, вросшая в землю хижина, над входом – полустертая надпись по-славски и на языке Герцогства: «Всякая всячина».
    Толкнув дверь, мавка нырнула в темный провал, мы с Ратибором последовали за ней. К моему удивлению, внутри оказалось чисто и довольно уютно (я уже приготовился узреть покрытую паутиной покосившуюся мебель и замшелого скелета в придачу). В мягком свете масляной лампы (такую я видел только в деревне – в Славгороде с незапамятных времен пользуются световыми кристаллами) тускло отблескивали какие-то стеклянные бутылочки, аккуратно расставленные на потемневших от времени, но удивительно чистых стеллажах. За небольшим прилавком, откинувшись на резную спинку стула, дремал древний старичок в потертом, но аккуратном камзоле. При нашем появлении он встрепенулся, смущенно кашлянул и живенько поднялся. Вежливое выражение на его лице мгновенно сменилось радостной улыбкой, когда он заметил нашу спутницу.
    -Ависса, радость моя, ты ли это? – от неожиданности я подпрыгнул – басу старичка мог бы позавидовать оперный певец.
    -Здравствуйте, мэтр, - Ависса тепло и искренне обняла хозяина лавки и запечатлела поцелуй на его лысине.
    -А я уж не чаял тебя сегодня увидеть. Собрался уже закрывать лавку. А что это за достойные юноши с тобой?
    -Знакомые, - односложно бросила мавка, делая за спиной нам знак рукой – мол, не вмешивайтесь.
    Старичок, похоже, тут же потерял к нам всякий интерес. Вновь повернувшись к мавке, он оживленно залопотал на каком-то незнакомом наречии. Мавка отвечала ему на том же языке. Я тщетно пытался определить, что за диалект, повернулся за помощью к Ратибору (насколько я помнил, мой друг свободно изъяснялся на всех восьми официальных языках Короны плюс понимал еще с дюжину малых наречий), но тот только беспомощно пожал плечами.
    Тем временем, внимательно выслушав мавку, старичок на секунду задумался, затем кивнул и исчез за дверью, очевидно, ведущей в подсобку. Не было его минуты три, я уже начал нервничать, когда хозяин лавки наконец появился, торжественно неся в руках какой-то сверток. Улыбаясь, он протянул его Ависсе, но та молча сделала отстраняющий жест рукой и указала на меня. Старичок прищурился, оглядел меня с ног до головы, словно оценивая, затем кивнул и рысцой подбежал ко мне.
    -С вас пять гривень, молодой человек, - пробасил он, протягивая мне сверток. Я машинально взял его в руки и чуть не уронил, такой он оказался тяжелый.
    -А что там, - осторожно поинтересовался я.
    -Тебе нужен подарок для Мириллы или нет? – резко спросила Ависса. – Если нужен, тогда расплачивайся и забирай. Не нужен – отдавай обратно.
    Удивленно переглянувшись с Ратибором – и с чего это вдруг на мавку нашло? – я молча отсчитал пять гривенных монет и протянул старику. Тот, не сводя с меня взгляда, принял монеты и сунул в карман камзола. Некоторое время мы молча таращились друг на друга, потом вдруг хозяин лавки сделал мне знак подождать, снова метнулся в подсобку и через мгновение выскочил обратно, протягивая мне какой-то желтоватый камень размером с кулак младенца.
    -А это зачем? – чуть отступив назад, поинтересовался я.
    -Бери. Пригодится. Бесплатно, - пробасил старичок, ткнул камень мне в руку и повернулся к Ависсе. Похоже, не только меня удивило поведение хозяина лавки – в глазах Ависсы плескалось изумление c некоторой долей замешательства.
    Став вдруг чрезвычайно неприветливым, старичок повернулся к нам спиной и буркнул:
    -Все, лавочка закрывается. Будьте здоровы.
    Все так же недоуменно глядя на старичка, Ависса поклонилась ему и, сделав нам знак рукой следовать за ней, вышла из лавки. Уже снаружи, она повернулась к нам и, виновато улыбнувшись, сказала:
    -Простите меня за вынужденную резкость. Мэтр человек замечательный, но непредсказуемый. Все висело на волоске, но, слава Богам, все обошлось.
    -Что висело? – не понял я. – И что это он мне продал?
    -Что продал – Мирилла поймет. И, поверь, оценит. А что висело – ну, это не имеет значения.
    -Хорошо, а тогда это что? – я протянул ей камень. Сейчас, в лучах вечернего солнца, он показался мне интересным. Вроде бы ничего особенного, но наметанный взгляд кристалловеда тут же отметил целый ряд деталей, уж никак не вяжущихся с понятием «простой».
    -Честно, не знаю, - похоже, Ависса говорила искренне. – Разберись, ты же кристалловед.
    Я уже собрался спросить, откуда она знает мою специальность, но вовремя спохватился – наверное, оттуда же, откуда знает все про меня и Мириллу.
    -Ну, мне пора, - Ависса коснулась моей руки ладонью. – Занятия начнутся через пять минут, нужно еще добраться.
    Повернувшись к Ратибору, она некоторое время изучающе смотрела ему в лицо, затем, подавшись вперед, быстро скользнула губами по его щеке.
    -А с тобой мы еще встретимся.
    С этими словами она гибко развернулась и растаяла в тени деревьев. Ратибор смотрел ей в след, и на его лице расцветала неуверенная улыбка.
    -Ну брат, ты попал, - хлопнул я Ратибора по плечу.
    -В-в с-смысле? – словно пробуждаясь, повернулся он ко мне.
    - Именно со слов «Мы с тобой еще встретимся» пять лет назад и начался мой совместный с Мириллой жизненный путь. Ладно, помчались, а то магистр Луговой мне голову оторвет…

    (Продолжение 4)

    -А, здравствуйте, здравствуйте, уважаемый мастер Клен, спасибо, что все-таки соизволили почтить своим присутствием наше недостойное общество. Пожалуйста, проходите, усаживайтесь поудобней, ни в чем себе не отказывайте…
    Придав своему лицу выражение искреннего раскаяния, я как можно незаметнее просочился мимо распинавшегося магистра и быстренько уселся рядом с Диуной, показавшей мне язык. На этот раз русалка была облачена в мешковатый рабочий комбинезон, тем не менее сидевший на его обладательнице с необыкновенным изяществом. Свою робу я успел натянуть перед дверью в лабораторию, и теперь лихорадочно затягивал ремешки на запястьях, чтобы обеспечить плотное прилегание в этих местах рукавов к коже. Вообще-то до начала занятий оставалось еще минуты две, но магистр Луговой требовал, чтобы студенты в полном рабочем облачении находились на местах за пять минут до начала, дабы «до последней секунды использовать то ничтожное время, которое нерасторопными планировщиками учебного процесса отводится на столь тонкое и филигранное дело, как работа с магией кристалла». То же самое относилось и к завершению занятий – уборка рабочих мест и освобождение от комбинезонов начиналось только после горна.
    Магистр Радек Луговой относился к незаурядным личностям – это признавали даже те, кто его недолюбливал за язвительность и некоторую несдержанность в выражениях. Навысокого роста, худощавый, с небольшими усиками под ястребиным носом, он меньше всего напоминал маститого ученого, коим был в действительности – скорее, карточного шулера или «аристократа-карманника», промышляющего в среде почтенной публики. Коричневый рабочий комбинезон с серебряными магистерскими позументами сидел на нем как вторая кожа, а узкие ладони с длинными пальцами так и порхали над кристаллами, подчиняя их своей воле. Никто не знал, сколько лет ему в действительности – выглядел он на пятьдесят, но если открыть, например, учебник «Основы кристалловедения», автором которого является Луговой, и внимательно прочитать титульную страницу, можно обнаружить, что первое издание данного учебника относится к 873 году, то есть более ста лет назад. Возможно, Луговой принадлежал к той редкой породе людей, которые ухитряются стать если не бессмертными (такое бывает только в сказках), то, по крайней мере, долгожителями.
    Сквозь плотно прикрытую дверь лаборатории донесся приглушенный звук горна, возвещавший о начале занятий. Когда-то эту функцию выполнял колокол, но теологи воспротивились, поскольку колокол всегда являлся неотъемлемой частью некоторых ритуалов целого ряда конфессий, так что руководство университета вынуждено было перейти на подачу сигнала с помощью горна, для чего в штат ввели должность горниста, которую, как правило, занимали вышедшие в отставку военные оркестранты.
    -Ну-с, молодые люди, приступим, - как всегда, когда дело касалось любимого предмета, из голоса магистра напрочь исчезали язвительные нотки. – Сегодня нам с вами предстоит освоить комбинированную магию кристаллов. Вы скажете, что в прошлом семестре мы уже это проходили. Совершенно верно. Но тогда, если помните, мы работали, в основном, с кристаллами, так сказать, естественного происхождения. На сегодняшнем занятии мы обратимся и к кристаллам искусственным, то есть созданным руками разумных существ…
    Здесь я позволю себе сделать некоторое отступление и попытаюсь объяснить, что же такое магия кристалла. Те, кто непосредственно не сталкиваются с этой темой, считают, что к кристаллам относятся только всевозможные поделочные, полудрагоценные и драгоценные камни. В действительности, это не так. Очень многое из того, что нас окружает, обладает кристаллической структурой: гранит, сталь, бронза, латунь, прочие металлические сплавы, керамика и тому подобное. Более того, кристаллическая структура присуща и целому ряду органических соединений, в том числе относящихся к миру живых. Микробы, вирусы, которые можно разглядеть только в микроскоп с линзами из специально отшлифованного кварца, обработанного магией, некоторые простейшие – все это примеры «живых» кристаллов. Вполне понятно, что с живым работать намного сложнее, чем с неживым, поэтому знакомство с кристалломагией начинается с горного хрусталя, плавикового шпата и прочей петрографии. После того, как освоено это направление, студенты переходят к знакомству с полудрагоценными и драгоценными камнями, кои, в действительности, являются ни чем иным как модификацией силикатов, глинозема и алюмосиликатов, а также рядового углерода, только испытавшего на себе все прелести воздействия высокой температуры и давления. Овладев кристаллами естественного происхождения, можно переходить к искусственным образованиям, начиная от монокристаллов, выращенных в лабораторных условиях, и заканчивая такими поликристаллическими объектами, как сталь и прочие металлические сплавы, без которых представить себе сегодня жизнь попросту невозможно. Равно как и без магии кристаллов – например, банальный душ мгновенно потерял бы половину своей привлекательности без нагревательного кристалла – ну кому захочется дрожать под студеной водой? Или кристаллы ночного зрения, позволяющие видеть в темноте так же отчетливо, как и при дневном свете. Кристаллы, обеспечивающие связь между поселениями. Кристаллы, усиливающие звук, освещающие жилье и улицы городов – словом, все то, к чему привыкает дитя цивилизации и от чего отвыкнуть уже практически невозможно. Конечно, многие вещи можно обеспечивать за счет техники – ту же горячую воду вполне реально получать за счет сжигания угля либо древесины – но тут уже в силу вступает фактор чисто экономический: что дешевле. Так вот, многолетняя статистика четко показала, что пар, полученный в результате нагрева воды магическим путем в три раза дешевле пара, получаемого за счет сжигания топлива. Хотя «естественники» приводят свои доводы, но статистика –вещь упрямая, и иногда даже Мирилле, скрепя сердце, приходится с этим соглашаться.
    … - Сейчас мы с вами попытаемся скомбинировать магию монокристалла естественного происхождения с искусственным поликристаллом, - продолжал между тем магистр. – Каждый получит по два образца того и другого. Конечную форму изделия выберете по своему усмотрению. А теперь прошу подходить ко мне за образцами.
    Спокойно, без суеты (не какие-нибудь там первачки, предвыпускной курс все-таки) одноруппники выстроились в очередь. Диуна, как всегда, оказалась первой, за ней пристроился Эрендейл, златолесский эльф, позади которого серым бочонком замер лесовик Грумар. Я не торопился, и поэтому встал в очередь восьмым, замыкающим.
    Когда я добрался до магистра, Диуна с Эрендейлом уже заняли свои места у рабочих столов и трудились – любо-дорого смотреть. Я получил он Лугового кристаллы пиропа и желтоватого алмаза, к которым магистр присовокупил медный браслет и грубый нож с лезвием из мягкой стали, и также подошел к своему столу.
    Наверное, у многих при сочетании слов «рабочий стол волшебника» возникает картина тяжелого стола с изъеденной временем столешницей, на которой громоздятся всевозможные булькающие реторты, перегонные кубы, запыленные бутылочки, магические свитки и фолианты, а также ингридиенты типа засушенной кошачьей лапки или рога левиафана. В действительности, подобные столы встречаются только у алхимиков и (по слухам) некромантов ( в университете есть соответствующая кафедра, но то, чем там занимаются, держится в строжайшем секрете).
    Рабочий стол кристалловеда, как правило, чист и непорочен, как девственница до брачной ночи. Гладкая, хорошо отшлифованная и отполированная круглая поверхность из серого базальта, установленная четко горизонтально, посреди столешницы – круглое же отверстие-мусоропровод, закрытое бронзовой крышкой. Столешница испрещена вытравленными прямо в ней изображениями ромбов, спиралей, треугольников, трапеций и прочих геометрических фигур, разбросанных, на первый взгляд, хаотично, но тем не менее в определенной последовательности, о чем начинаешь догадываться уже с первых занятий кристалломагией.
    Уложив полученные образцы на стол, я уселся на табурет и задумался. От монокристаллов так и несло магией, металлические же образцы были пусты и мрачны, как винные бутылки поутру после бурно проведенной ночи. Но это совсем не означало, что в них не присутствует магии – магия есть везде, ее нужно только пробудить. Понятно, что необходимо создать две пары камень-металл, и постараться наиболее эффективно использовать особенности того и другого. После некоторых раздумий я сгруппировал браслет с пиропом и нож с алмазом, затем натянул тонкие армированные магией кожаные перчатки (совсем не лишняя предосторожность, так как в процессе использования магии обязательно наблюдается либо экзо-, либо эндотермическая реакция, так что можно запросто получить либо ожог, либо обморожение), надел очки со стеклами из турмалина, позволяющие улавливать линии истечения магической энергии, расположил первую пару – браслет и пироп – в соответствующих геометрических фигурах и сосредоточился на них, плетя перед собой паутину базисных движений пальцами, проникая вглубь образцов, ухватывая полузримые нити магии, сочетая их, связывая в узлы самой причудливой формы… Я не просто проникал вглубь кристалла – я становился их частью, и очень скоро волны резонансных колебаний, до этого хаотичные, начали упорядочиваться, скручиваться в спираль, а я вытягивал эту спираль в нить, запуская из золотящегося волшебным светом пиропа в черное нутро медного браслета. Еще одно усилие, на мгновение пальцы обдало жаром, что-то вспыхнуло, повалил белый дымок, и прямо на глазах медный браслет начал переливаться всеми цветами радуги, среди которых главенствовал красный.
    -Неплохо, Велимир, совсем неплохо, - голос магистра раздался неожиданно, над самым ухом, но я даже не вздрогнул – сказалась многолетняя привычка и умение отрешаться от всего внешнего. – Теперь определите, что у вас получилось.
    Я кивнул, осторожно переложил браслет в самый центр вытравленной на столешнице спирали и, закрыв глаза, включил внутренне зрение. Все вокруг сразу стало серым и плоским, а браслет засиял золотистым светом, раз в пять превосходившим по яркости свет изначальной магии пиропа.
    -Кардио-браслет, - не оборачиваясь, доложил я. – Стимулирует сердечно-сосудистую деятельность, позволяет исцелять инфарктные рубцы, растворяет холестериновые бляшки. Ограничения в использовании – во время носки не рекомендуется потреблять хмельные напитки.
    -Великолепно, - в голосе магистра сквозило удовлетворение. – Теперь опишите, каким образом вы получили такой результат. А потом продолжайте дальше.
    Луговой отошел к другому столу, я же, сняв очки, извлек из сумки лист белой бумаги и самописку, и принялся по годами отработанной форме заполнять отчет. Настроение было приподнятым – теперь подобные браслеты можно будет выпускать массово, что в значительной степени облегчит работу целителей. Хотя, наверное, что-то подобное уже кем-то когда-то создавалось, так что, возможно, аналогичные браслеты (или кольца, или ожерелья, или серьги) уже давным-давно применяются в целительстве.
    Закончив отчет, я отложил бумагу в сторону, сбросил уменьшившийся раза в три полностью истощенный осколок пиропа в зев мусороприемника, вновь надел очки и разложил перед собой следующую пару образцов. Алмаз я поместил в круг, а нож, предварительно освободив его от грубой деревянной рукояти – в трапецию, острием к себе и сосредоточился…

    (Продолжение 5)

    Неожиданно творческую тишину лаборатории нарушил чей-то приглушенный вопль, донесшийся откуда-то из-за двери, за которым последовал глухой удар. Сидевший ближе всех к выходу Эрендейл было дернулся, но, перехватив свирепый взгляд Лугового, тут же вернулся к прерванному занятию. «Хоть небо рухнет, вы должны довести начатое дело до конца, поэтому отвлекаться можно только в случае собственной смерти», любил повторять магистр. Некоторое время было тихо, затем раздался приглушенный расстоянием явно женский визг. Визг повторился еще два раза, все глуше и глуше, словно его обладательница поспешно удалялась от первоначального места. Тут уже вздрогнули все, Луговой сделал страшные глаза, придушенно рявкнул «Продолжать!» и скрылся за дверью. Отсутствовал он довольно долго, с полчаса, не меньше, затем вернулся и, как ни в чем не бывало, принялся вновь расхаживать между столами, то и дело останавливаясь за чьей-либо спиной и наблюдая за манипуляциями подопечных. К этому моменту я мертвой хваткой вцепился в малоподатливую нить магии алмаза (вообще алмазы одни из самых сильных, но в то же время строптивых образцов кристалломагии) и принялся втискивать ее в темное нутро стального поликристалла, одновременно пытаясь обернуть золотистую нить слабенькой едва видимой нитью поликристалла.. В конце концов мне это удалось, нить алмаза вдруг стала мягкой, мгновенно вобрала в себя нити стали. Неожиданно в глаза плеснуло белое пламя, пальцы окоченели, поверхность стола возле ножа покрылась морозным узором, а потом полностью преобразившийся клинок заполыхал таким интенсивным золотым светом, что я невольно зажмурился и отшатнулся.
    -Сними очки, быстро! – беспокойства в голосе Лугового хватило бы на целый отряд сестер-наилессок.
    Не рассуждая, я сорвал очки, глазам тут же сделалось легче, но пришлось еще некоторое время проморгать, чтобы исчезла пелена невольно выступивших слез.
    -Ничего себе, - присвистнул кто-то – кажется, Урман, невысокий крепыш и лучший игрок в «битый мяч» на курсе. На плече я почувствовал чью-то руку, повернул голову и обнаружил магистра Лугового, вцепившегося мне в плечо. Вся группа, как один, прервали свои действия и зачаровано уставились на меня. Вернее, на мой стол. Обратив свой взор к столешнице, я вздрогнул -–алмаз исчез полностью, а на месте грубого тусклого стального ножа горел ровным голубоватым светом клинок такой дивной формы, что я крякнул.
    -Велимир, быстро определи, что у тебя получилось. Нет, дай я сам.
    Натянув очки, магистр сосредоточился, пальцы его так и мелькали в воздухе. Наконец он шумно выдохнул, снял очки и повернулся ко мне. Таким ошарашенным я его никогда в жизни не видел.
    -Ты знаешь, что тебе удалось сотворить? – вопрос был риторическим, и я просто пожал плечами.
    -Это Абсолютный клинок. Рубит и режет ВСЕ. По идее, такого быть не может, но, тем не менее, вот он, перед глазами. А ну-ка…
    С этими словами Луговой извлек из кармана чистую белую тряпицу, обернул ею хвостовик клинка, взял импровизированный нож, по-прежнему ровно горящий голубоватым светом, пробежался по лаборатории, остановился у высокой вазы из красного гранита, примерился и рубанул сплеча.
    -Эк – выдохнула Диуна. Казалось, Луговой просто провел ножом над горловиной вазы, и ничего не произошло. Тогда магистр легонько толкнул вазу, и неожиданно горловина, отделенная от остальной части, с грохотом рухнула на пол. Клинок прошел сквозь твердую породу как сквозь масло, даже, скорее, как сквозь воздух, не встречая сопротивления. Забыв обо всем, я кинулся к пострадавшей вазе и склонился над разрезом, чуть не столкнувшись лбом с магистром, проделавшим то же самое. Гладкая, без малейшего изъяна поверхность камня, словно ее долго шлифовали и выравнивали. Мы с магистром переключились на нож, тщетно пытаясь найти хоть малейшую зазубрину – но нет, лезвие оставалось все таким же чистым и ровным.
    -Быстро описывай эксперимент. Очень и очень подробно. Если понадобится, будешь сидеть тут хоть до утра.
    Так, если Луговой перешел на «ты», значит, дело серьезное. Коротко кивнув, я вернулся на место, придвинул к себе лист бумаги, на несколько секунд закрыл глаза, сосредотачиваясь, вздохнул и принялся за отчет.
    Когда я закончил, все уже давно разошлись, и в опустевшей лаборатории, помимо меня, оставался магистр, все это время просидевший как мышь за своим рабочим столом.
    -Готово, - я откинулся назад и протянул Луговому несколько исписанных страниц. Поспешность, с которой он их схватил, изрядно меня позабавила – так долго не евший человек хватает протянутую булку. Он тут же впился глазами в мой труд, и, похоже, все окружающее перестало его интересовать, поэтому я неторопливо снял робу, аккуратно сложил ее и сунул в сумку. При этом мои руки наткнулись на нагревательный кристалл, который я хотел зарядить.
    -Магистр, вы позволите воспользоваться плитой? – вежливо осведомился я. «Плитой» в простонародье называли специальное устройство для магической подзарядки кристаллов. Не дождавшись ответа, я пожал плечами, установил кристалл на «плиту» и активизировал ее. Буквально через пять минут изрядно потускневший додекаэдр нагревательного кристалла вновь засиял мягким розовым светом.
    -Я могу идти? – вновь обращаясь к магистру, спросил я. Луговой на мгновение оторвался от чтения и уставился на меня ничего не выражающим взглядом, затем в глазах его зажегся огонек узнавания.
    -Так я могу быть свободен? – во второй раз спросил я.
    -Да-да, конечно… И, Велимир – я бы хотел видеть тебя у себя в понедельник в восемь. Есть разговор…
    -Хорошо, магистр. До свиданья.
    -Угу, спокойной ночи, - снова вернувшись к моим записям, невпопад бросил Луговой.

    Часы в коридоре показывали полшестого, и у меня оставалось целых полчаса, чтобы добраться до тренажерного зала. Длительное сидение и напряжение дали о себе знать, и я завернул за угол, где находились столь нужные для любого живого существа двери со стилизованными изображениями мужчины и женщины. Повернув за угол, я остановился как вкопанный – дверь в мужской туалет была сорвана с петель, и от нее куда-то вдаль уходила цепочка мокрых следов. Тут же присутствовали двое леших-ремонтников, как раз в этот момент менявших сорванные петли, и комендант корпуса, с которым у меня было шапочное знакомство.
    - Что произошло? – изрек я избито-сакраментальную фразу
    Увидев знакомое лицо, комендант, низкорослый, массивный и бородатый как все дварфы, осклабился и подхватил меня под локоть. Видно было, что ему не терпелось поделиться с кем-нибудь новостью (хотя я явно был не первый, но дварфы любят посплетничать, так что лишних слушателей для них не бывает). И он поделился.
    Как всякое цивилизованное общество, заботящееся, в том числе, о чистоте и гигиене, Славгород и прочие более-менее крупные поселения воеводства издревле оснащались канализационной и ливнево-дренажной системами, за состоянием которых традиционно следил Коммунальный приказ. Ну, что такое канализация и для чего она служит, надеюсь, разъяснять не нужно – в приказе состоял целый штат золотарей и ассенизаторов, которые круглосуточно несли свою нелегкую и почетную службу.
    Так продолжалось довольно долго, пока лет шестьдесят назад в результате магического эксперимента не было создано некое полувещество-полусущество, которое, как выяснилось, великолепно утилизирует любые отходы органического и неорганического происхождения. Что при этом происходит с этими самыми отходами, науке до сих пор неведомо; тем не менее, как целый ряд других результатов магических экспериментов, плод данного изыска быстро нашел свое практическое применение – «унонопов» (сокращенно от Утилизатор Неживых Отходов Неорганического и Органического Происхождения), или, по простому, «унопов» начали применять для канализационных нужд. Внешне уноп представляет собой кусок дрожжевого теста размером с небольшую овцу; это тесто размещается в коллекторе (например, под жилыми помещениями), куда сливается все, что обычно проходит через рукомойники, ванные, душевые и унитазы; уноп все это приходует, время от времени извергая из себя струю чистой воды, которая стекает в накопительные подземные резервуары для последующего использования. Стоит ли говорить, что создание унопов привело к революциb в вопросах утилизации, и вот уже более полувека мы пользуемся этим благом, оставив традиционную канализационную систему на откуп ливневке.
    Будучи полусуществом, уноп способен находиться как в пассивном, так и активном состоянии. Для того, чтобы он находился в перманентно-латентной фазе, необходимо время от времени (примерно раз в два года) скармливать ему небольшое количество обычной поваренной соли, что и выполняется регулярно бывшей ассенизационной службой вече и соответствующими должностными лицами университета. Однако не бывает правил без исключения, и именно такое наблюдалось сегодня в нашем учебном корпусе.
    Уноп, «работающий» на левое крыло корпуса, вдруг вышел из спячки и активизировался. Обнаружив себя в каком-то замкнутом пространстве, он, как и всякое живое существо, интуитивно принялся искать выход, одновременно исследуя окружающее пространство. Ближе всего к лежбищу унопа оказалось ответвление, ведущее прямиком в мужской туалет второго яруса. По своей структуре уноп больше всего напоминает пережравшую амебу, поэтому ему не потребовалось больших усилий, чтобы вытянуться в колбасу соответствующего диаметра и, цепляясь за неровности внутренних стенок канализационной трубы, начать восхождение.
    В это время в кабинку буквально бегом ворвался один из студентов. Быстро скинув портки, он с облегченным вздохом уселся на унитаз и напрягся, дабы побыстрее закончить столь деликатное дело и успеть вернуться на лекцию, и в этот момент что-то нежно лизнуло его в зад. Заорав от неожиданности, студент вскочил и впечатался головой в дверь кабинки (именно этот вопль и треск мы слышали на занятиях); когда, мгновение спустя, к нему возвратилась способность видеть, он обнаружил какого-то мучнисто-белого рыхлого червя в руку толщиной, мотающего передней частью в разные стороны и живенько выползающего из унитаза. Понятно, что неподготовленного зрителя такое зрелище повергнет в шок – студент, подхватив портки, вынесся из туалета прямо сквозь закрытую дверь, даже не удосужившись открыть щеколду.
    Вытянув все тело из унитаза, уноп опять «собрался» воедино и, выбросив несколько псевдоподий, довольно резво последовал за предыдущим обитателем кабинки, по дороге оприходовав рулон туалетной бумаги и кусок мыла, свалившийся на пол. Выбравшись из туалета, уноп некоторое время, словно в раздумье, перебирал псевдоподиями, а затем повернулся и поковылял в сторону главного коридора, скорее всего, в поисках пропитания, поскольку ничего другого он попросту не умел.
    Завернув за угол, уноп наткнулся на молоденькую ассистентку, спешившую к себе в кабинет, и радостно поскакал ей навстречу. Увидев перед собой некий омерзительной пульсирующий белый сгусток, с приличной скоростью приближавшийся к ней, ассистентка поступила как всякая нормальная женщина – завизжала и швырнула в унопа сумочкой, которую держала в руках. С довольным чавканьем уноп мгновенно оприходовал неожиданное угощение и рванул вперед, а девушка, не переставая визжать, бросилась наутек. Понятно, что в общем-то медлительному унопу не состязаться в скорости с представительницей высокоорганизованной разумной материи, так что ассистентка вскоре скрылась в одной из аудиторий, а живой утилизатор, немало этим не опечалившись, продолжил свой путь, который через несколько минут привел его в рефекторий.
    В это время дня рефекторий, как правило, пустует, и только за стойкой скучала дежурная раздатчица. Появление унопа мгновенно согнало скуку, раздатчица завизжала не хуже ассистентки и влезла на стойку. Не обращая на нее ни малейшего внимания, уноп добрался до одного из столов и принялся утилизировать свисавшую до пола скатерть. И в этот момент появился магистр Луговой. Молниеносно оценив обстановку, он схватил со стола солонку и метко швырнул ее в не в меру расшалившееся существо. Проглотив керамическую посудину, уноп еще несколько секунд продолжал приходовать скатерть, а затем вдруг свалился на землю и затих, превратившись в бесформенный кусок дрожжевого теста – безобидное соединение натрия с хлором сработало безотказно. Успокоив бившуюся в истерике раздатчицу, магистр вызвал коменданта, который, в свою очередь, вызвал ремонтную бригаду. Уснувшего унопа вернули на место, и вот теперь оставалось только привести в порядок дверь да проверить, для профилактике, остальных унопов в корпусе.
    Посмеявшись, я высказал предположение, что не худо было бы проверить вообще всех университетских унопов, на что комендант заговорщицки мне подмигнул и сказал, что подобное распоряжение уже получено и, начиная с завтрашнего утра, специальная бригада из города займется этим вопросом.
    Двигаясь скорым шагом в сторону тренажерного зала, я думал об этом инциденте и пришел к выводу, что хорошо что на пути ожившего утилизатора оказался именно Луговой, довольно хорошо разбиравшийся в унопах, по крайней мере, в вопросах их практического использования – я вспомнил, что в тех фильтрах, которые установлены на трубах металлургической фабрики и в создании которых магистр принимал непосредственное участие, также использованы эти удивительные полусущества.
    С этой мыслью я достиг окончания своего маршрута и потянул за массивную ручку. Дверь отворилась, и я оказался в просторном светлом помещении с высоким потолком и бежевыми стенами, на которых висели учебные плакаты с изображением основных фехтовальных стоек и позиций рукопашного боя.